От Лиссабона до Токио, от Норильска до Кейптауна, от Джакарты до Дублина, от Сиднея до Нью-Йорка не утихают споры о болящем, «неудобном» прошлом.
Из мемориала в Долине павших под Мадридом выносят, по решению суда и в условиях повышенных мер безопасности, останки диктатора Франко. В Арцахе/ Нагорном Карабахе власти Азербайджана уничтожают памятники армянского культурного наследия. Власти Турции отказываются от признания геноцида греков Малой Азии, армян и айсоров в годы Первой мировой войны. В Индонезии сжигают тираж школьного учебника, авторы которого осмелились упомянуть о жертвах массового террора 1965–1966 годов. Память о нанкинской резне остается камнем преткновения в китайско-японских отношениях.
В Польше принимают мемориальные законы, вводящие уголовное наказание за упоминание об участии некоторых поляков в холокосте. Движение Black lives matter неизбежно приобретает ретроспективное измерение, приводит к демонтажу монументов и требованиям критического пересмотра всей истории США и — более того — всей истории западной цивилизации, начиная едва ли не с Античности. В России после официальной ликвидации общества «Мемориал» власти уничтожают памятники жертвам советских политических репрессий, а язык Второй мировой войны используют как средство мобилизации в текущей войне против Украины.
Почему и как темы исторического прошлого превращаются в поля сражений? Как политика памяти оказывается связана с реальной политикой? Можно ли достичь примирения конфликтов памяти? Теоретические и практические ответы на эти вопросы пытаются искать авторы тысяч статей и монографий, ученые, политики, богословы и художники.
Память о репрессиях, депортациях, войнах, память о внутригражданских или межнациональных конфликтах может приобретать формы протестной памяти, или контрпамяти. Это происходит, когда людям приходится сопротивляться той версии истории, которую продвигает правительство. Так работает память о советских репрессиях в современной России — это тысячи публикаций, мемориалов, табличек «последнего адреса».
Но так происходит не всегда. В странах постсоветской Центральной Азии память об этих репрессиях могут включать в официальный государственный нарратив с новыми акцентами. Так, в Ташкенте открылся Музей памяти жертв репрессий, который показывал полный разрыв с советским прошлым. Но «распад СССР в 1991 году произошел без какой-либо борьбы народов советской Центральной Азии за отделение, — пишет в одной из своих статей исследователь Центральной Азии, антрополог Сергей Абашин. — Если исключить несколько кровавых локальных столкновений и беспорядков со смутными целями и призывами, в тот период не было ни многотысячных митингов, ни громогласных требований, ни зажигательных речей, ни духовного подъема, на которые можно было бы сослаться как на доказательство стремления к независимости».
Так работает и неприметная совокупность заговоров и ритуальных практик маленького народа лолопо в горах Юньнани. «Как выяснилось, многие лолопо переосмысляли социализм, используя привычные для них идеи, а именно образы призраков и их изгнания. Определяющим событием социалистического периода для них был голод, связанный с „большим скачком“, который заставил лолопо разочароваться в обещаниях правительства. Погибших во время голода должным образом не похоронили и не оплакали. Поэтому их души превратились в ´„диких призраков“ и стали вредить своим потомкам», — рассказывает антрополог Эрик Мюгглер, который много лет посвятил исследованию региона.
Очень часто конфликтная, травматическая память становится одним из измерений реальной политики.
В этом случае она неизбежно оказывается избирательной. Таким слепым пятном оказалась память о так называемых польских перебежчиках — этнических белорусах, евреях и украинцах, бежавших из Второй Речи Посполитой в СССР в 1920-х — начале 1930-х годов и уничтоженных в ходе польской операции НКВД во времена Большого террора. Память о них оказалась не востребована в официальных нарративах и была вытеснена.
Так произошло и в случае с «Малоазийской катастрофой» (Μικρασιατική καταστροφή) в современных греческих публикациях и «Великой идеей» (Μεγάλη Ιδέα) — в турецких. В Турции помнят об опасности, которую представлял для турецкой государственности греческий проект расширения страны XIX — начала XX века (тем самым словно бы оправдывается геноцид греков Малой Азии, который в турецких публикациях открыто не упоминают). А в Греции помнят о трагедии массовых убийств и депортаций 1914–1923 годов, но не о политической программе, осуществление которой не оставляло бы места для Турции.
Турецко-греческий мемориальный конфликт может служить частной иллюстрацией тезиса Алейды Ассман, известной исследовательницы культур памяти, о различении степеней удобства в принятии форм мемориальной идентичности: хорошо и приятно помнить о героях, сражавшихся и победивших в борьбе со злом. Менее приятно помнить о тех, кто пал жертвой в этой борьбе. Не хочется быть жертвой несправедливости, которая не сумела или не осмелилась оказать ей сопротивление. И самое неудобное — идентифицировать себя с теми, кто совершал зло. Такая память обычно вытесняется, или производится ее «рефрейминг» (от англ. frame — «рамка»).
Одним из таких примеров признания ответственности за массовые преступления, которая стала основой коллективной идентичности, может служить концепция конституционного патриотизма в современной Германии. Но чаще всего государство в своей мемориальной политике разыгрывает карту жертвы несправедливости: Турция предстает жертвой вековых колониальных грабежей, в современной России продвигают концепцию геноцида советского народа.
С возможными способами примирения этих конфликтов и исцеления травм памяти возникают большие проблемы. Конкретный опыт сложно перекладывать на примеры других стран. Скажем, в ЮАР работа комиссий правды и примирения по расследованию преступлений эпохи апартеида позволила предотвратить гражданскую войну, казавшуюся неизбежной в середине 1990-х. Однако попытки организовать работу аналогичных комиссий в других странах, оказавшихся в как будто схожих ситуациях «демонтажа» расистских или диктаторских режимов — в Индонезии, Восточном Тиморе, Тунисе, — оказались не столь успешны. Часто работа таких комиссий заходит в тупик из-за противодействия элит, которые даже при смене политического режима сохраняют свое влияние.
В Испании несколько десятилетий действовала политическая стратегия «Зачем былое ворошить?»: запрет на публичное обсуждение преступлений гражданской войны и политического террора режима Франко. Первый из серии «законов о забвении» приняли в 1977 году, вскоре после смерти Франко. Такая стратегия оказалась довольно результативна, позволив еще недавним оппонентам сосредоточить усилия на строительстве демократической Испании. Но спор о Франко до сих пор остается линией, способной разделять страну на два лагеря, и служит причиной многочисленных конфликтов.
К сожалению, знать и уметь объяснить, как именно власти того или иного государства используют историческую память и превращают ее в оружие военного конфликта, недостаточно. После десятилетий публикации материалов о преступлениях сталинизма в России снова возводятся памятники Сталину, а в Германии некоторые представители набирающей популярность правой партии AfD [«Альтернатива для Германии». — Прим. ред.] позволяют себе рассуждать о частях СС в годы Второй мировой войны в духе «не все так однозначно».
Поля конфликтной и травматической памяти остаются теми областями человеческих практик, где каждый раз приходится изобретать методы, принимать решения и предпринимать шаги без гарантий на успех. Кажется, единственной безусловной идеей, определяющей направление таких поисков, может служить признание ценности человеческой жизни и человеческого достоинства.
Литература по теме
