В стандартизированном мире супермаркетов кажется, что еда растет на полках. Мы не видим в продуктах политических смыслов или связи с историей. Каждый товар максимально очищен от контекста его происхождения. Американский антрополог Сидни Минц называет это мистификацией — связь между коровой и стейком в магазине скрыта от наших глаз. Но у каждого продукта (растения или животного), который мы употребляем в пищу, есть история, часто связанная с колониальным наследием. Рассказываем о картофеле, сахаре и бананах, которые мы употребляем в пищу почти каждый день.
Сегодня картофель — это третья основная продовольственная культура в мире после риса и пшеницы. Его выращивают более чем в 150 странах. Но до XVI века картофеля в Европе не было, а в России он закрепился только в XIX веке.
Родина картофеля — южноамериканские горы Анды, расположенные на территории современных Перу и Боливии. Картофель одомашнили в этом регионе семь тысяч лет назад. К моменту появления первых испанских завоевателей в XVI веке картофель был основой рациона в Империи инков, а племена мочика и чиму делали керамические статуэтки в форме картофельных клубней.
На территории современных Перу и Боливии культивируют почти четыре тысячи сортов картофеля, который признан культурным и биологическим наследием региона. Существуют специальные банки семян и коллекции, крупнейшая из которых находится в Международном центре картофеля в Лиме.
Кто и как привез первый картофель в Европу, неизвестно. Скорее всего, это были испанские конкистадоры в середине XVI века. Первый испанский конкистадор-баск Паскуаль де Андагойя, участник экспедиции Франсиско Писарро, писал, что «пища тех провинций — маис и некоторые корни, которые местные называют „папас“, похожие по форме на каштан или орех». Итальянцы посчитали клубни похожими на трюфель и стали называть их «таратуфли» или «тартуфоле», откуда появилось сначала немецкое kartoffel, а потом и русское «картофель».
Европейцы отнеслись к корнеплоду с большим подозрением из-за его внешнего вида. Во-первых, он был похож на ядовитый паслен, а во-вторых, своей бугристой формой напоминал наросты, появлявшиеся при проказе. Поэтому употреблять в пищу картофель начали скорее от безысходности: главным двигателем распространения картофеля в Европе стал голод. Некоторые историки утверждают, что картофель помог европейцам пережить малый ледниковый период, с разной интенсивностью длившийся с XIV до середины XIX века.
Британский врач и ботаник Рэдклиф Саламан выпустил в 1949 году классический труд по истории картофеля. По мнению ученого, испанские конкистадоры «немедленно оценили экономическую важность корнеплода и тут же определили его как пищу для рабов». Картошкой стали кормить местных рудокопов в колониях. Затем эту же логику воспроизвели и в Европе. Саламан описывает, что быстрее всего картофель распространился в Ирландии, которая с 1650 года находилась под колониальным контролем Британии.
В России картофель появился благодаря европейскому влиянию. Кумир Петра I король Пруссии Фридрих Великий считается одним из главных энтузиастов картофеля в Европе. Иногда можно встретить его упоминания как «картофельного короля». Но первые попытки вырастить картофель приписывают Екатерине II. В 1765 году Сенат выпустил наставление «О разводе и употреблении земляных яблок», которое бесплатно рассылалось по стране и должно было обучить крестьян обращаться с новинкой. Правда, инициатива не сработала. Вплоть до середины XIX века в северных губерниях, на Урале и в Поволжье в ответ на насильственные попытки заставить крестьян выращивать картофель вспыхивали «картофельные бунты».
Сегодня мировой рынок использует сравнительно небольшой набор сортов, удобных для механизированного сельского хозяйства, хранения и промышленной переработки. Поэтому крупномасштабное производство часто связано с монокультурами, интенсивным использованием удобрений и пестицидов, истощением почв и уязвимостью к болезням.
Многие агрономы и экологи возвращаются к идеям, которые веками практиковали андские народы: оптимальный результат дает выращивание множества сортов одновременно, адаптация культур к разным высотам и микроклиматам и сохранение генетического разнообразия как защиты от климатических и биологических угроз.
Считается, что впервые кристаллизованный тростниковый сахар начали употреблять на Индийском полуострове. Первые упоминания о нем встречаются на санскрите. С распространением халифата в V–VI веках технологию изготовления сахара переняли арабы и в VIII–IX веках привезли эти знания в Европу.
Американский антрополог Сидни Минц в книге «Sweetness and power» («Сладость и власть») пишет: «Куда бы они ни ехали, арабы везли с собой сахар и технологию его производства. Сахар следовал за Кораном». Изготовление сахара требовало не только подходящего климата для выращивания тростника, но и много ресурсов и труда. Поэтому оно не распространилось в Европе до того момента, когда у европейских монархий появились колонии в тропических широтах.
На протяжении XVI–XVII веков сахар оставался источником колониального богатства европейских держав и причиной морских войн между ними. Упадок испанской и португальской империй, возвышение и конкуренция Голландии, Британии и Франции отражались и на производстве этого продукта. Мировой эпицентр изготовления сахара последовательно перемещался с острова Сан-Томе и других атлантических островов у берегов Африки в Бразилию, а затем на Карибы.
К XVIII веку сахар, безусловно, стал главной культурой карибских колоний. Только с этого времени к нему получили доступ европейские рабочие, а затем он превратился в ключевой продукт повседневного европейского рациона.
Сидни Минц описывает, как это произошло. Английские рабочие и рабы на тростниковых плантациях были связаны в одну цепочку, невидимую ни тем ни другим. Жесткий учет рабочего времени, постоянный надзор, наказания за невыполнение нормы — дисциплинарные методы, отработанные на плантациях, — быстро начали применять и на фабриках в метрополиях.
Спрос на сахар, который производили английские рабочие, только подстегивал распространение плантационного колониализма. Минц открывает свою книгу цитатой из французского путешественника Бернардена де Сен-Пьера (1773): «Я не знаю, насколько необходимы Европе для счастья кофе и сахар, но я знаю, что эти два продукта виновны в большом несчастье для двух крупных регионов мира: Америки, где людей истребили ради земли под тростник; и Африки, откуда людей забрали, чтобы его выращивать».
В Россию сахар начали ввозить в XVI–XVII веках. Указ царя Алексея Михайловича «О взимании таможенной пошлины с товаров в Москве и в городах» (1653) установил на эту роскошь высокую пошлину. Согласно статье 51 Торгового устава, пошлина составляла на сахар головной — по рублю с пуда, на красный леденец — по 40 алтын, на белый и прочий — по полтора рубля с пуда. На один рубль тогда можно было купить восемь овец или сто кур. Первый сахарный завод открылся в Российской империи в 1718 году по указу Петра I. На нем перерабатывали тростниковое сырье, завезенное из Европы.
В конце XVIII века в Европе научились производить сахар из кормовой свеклы. Одним из энтузиастов такого производства был немецкий ученый Франц Карл Ашар, страстный противник рабства. Он писал, что если производство сахара из свеклы может избавить рабов от ужасного тяжелого труда, то вопрос его внедрения переходит в разряд общечеловеческого дела.
В России первый сахарный завод на свекловичном сырье построил в 1802 году Яков Степанович Есипов в Тульской губернии. К сожалению, рабский труд не исчез со сменой сырья: на свекольных полях тоже работали крепостные крестьяне.
К концу XIX века Российская империя уже входила в число крупнейших производителей свекловичного сахара в мире. Массовое производство снизило цены. Развивались железные дороги и внутренний рынок, сахар стало проще и дешевле перевозить на большие расстояния. Продукт перестал быть атрибутом роскошной жизни и вошел в повседневный рацион горожан. Огромную роль в этом сыграло массовое распространение чая: чай с сахаром стал одной из основ повседневного питания рабочих и крестьян.
Сегодня сахарный тростник уже не связан с рабством в его исторической форме, но вокруг него сохраняются экологические и социальные конфликты. Выращивание тростника по-прежнему требует миллионов гектаров земли, особенно в Бразилии — крупнейшем производителе сахара и этанола из тростника. Плантации представляют собой монокультуры, которые сокращают биоразнообразие и требуют значительных объемов воды и агрохимикатов. Расширяющийся агробизнес продолжает вытеснять мелких фермеров и традиционные сообщества. Правозащитные организации до сих пор фиксируют случаи трудовой эксплуатации сезонных рабочих в отдельных районах этой сферы производства.
Тростниковая плантация остается одним из классических примеров колониальной модели хозяйства в измененном виде: большие земельные владения, производство сырья на экспорт, концентрация прибыли и экологические издержки, которые часто несут местные сообщества. Именно поэтому историки и антропологи до сих пор рассматривают сахарный тростник как один из символов связи между колониализмом, капитализмом и экологическими изменениями.
Древнейшие археологические свидетельства культивации банана обнаружены на стоянке Кук-Своп в нагорьях Папуа — Новой Гвинеи и датируются примерно 6900–6400 гг. до н. э. Оттуда мореплаватели разнесли бананы по островам Юго-Восточной Азии. Около 3000 г. до н. э. банан по торговым путям Бенгальского залива достиг Индии.
Известный нам банан впервые попал в руки английскому колониальному чиновнику и ботанику-любителю Чарльзу Телфэру из Китая в 1820-х годах. Этот сорт носит название «кавендиш» в честь британского герцога, которому росток этого сладкого фрукта достался от Телфэра. Но только в конце XIX века, благодаря появлению на кораблях холодильников, бананы и другие экзотические фрукты начали возить в Европу в промышленных масштабах.
Сегодня бананы опережают все остальные свежие фрукты по объемам глобальной торговли. Производство бананов не только исторически, но и в современности крепко связано с колониальными отношениями между странами. Термин «банановые республики» в Центральной Америке возник из практики американских корпораций (прежде всего United Fruit Company), которые в начале XX века контролировали целые государства ради поставок дешевых фруктов на северный рынок.
United Fruit Company (UFC) была основана в 1899 году и стала первой современной транснациональной корпорацией. К 1920-м годам UFC превратилась в крупнейшее агропромышленное предприятие в мире с девятью филиалами на Кубе, в Гватемале, Гондурасе, Коста-Рике, Панаме, Колумбии и на Ямайке. У корпорации были собственные больницы, электростанции, железные дороги и поселки. Как раз такой поселок упоминает Габриэль Гарсия Маркес в своем романе «Сто лет одиночества».
Безобидный на вид торговец бабочками приходит в Макондо, пробует сладкий фрукт и приводит за собой банановую компанию как разрушительный библейский шторм. Местные жители — работники плантаций — остаются жить за колючей проволокой под электричеством, тогда как американское руководство строит для себя просторные улицы и дома с бассейнами.
Американский историк Джеймс Мартин в книге «Banana Cowboys» («Банановые ковбои») прямо называет политику United Fruit Company корпоративным колониализмом. Он пишет, что расовое разделение труда было закреплено в корпоративной политике UFC: «Управляющие и технические функции были зарезервированы для белых англосаксов, которых оценивали по их способности управлять цветными рабочими». UFC подкупала местные правительства и использовала их как инструмент принуждения рабочих. Например, известный эпизод расстрела рабочих UFC армией в Санта-Марте, Колумбия, в 1928 году тоже попал на страницы романа Маркеса: герой произведения Хосе Аркадио Второй видит в окно поезда «мертвых мужчин, мертвых женщин, мертвых детей, которых выбросят в море, как гнилые бананы».
Сегодня эта корпорация носит название Chiquita Brands International, но ее политика вмешательства в дела государств, где находятся ее плантации, не сильно изменилась. В 2007 году компания признала свою вину в финансировании колумбийских военизированных группировок (paramilitares), за что отделалась штрафом в 25 миллионов долларов. Годовая выручка Chiquita в середине 2000-х составляла порядка трех-четырех миллиардов долларов США в год, так что колумбийский штраф обошелся меньше чем в 1% годовой выручки компании. Истцами были родственники профсоюзных активистов, рабочих банановых плантаций, политических организаторов и социальных активистов, убитых парамилитарес с 1990-х по 2004 год. В 2024 году присяжные в США постановили, что компания несет гражданскую ответственность за финансирование этих группировок, и суд обязал компанию выплатить еще 38,3 миллиона долларов компенсации семьям восьми убитых колумбийцев.
Бананы остаются одним из самых глобализированных продуктов питания в мире, а история плантаций Латинской Америки во многом продолжается. Проблема, похожая на историю с ирландским картофелем, связана с тем, что мировой экспорт почти полностью зависит от сорта «кавендиш». Из-за генетического однообразия он уязвим для инфекции, прежде всего для нового штамма панамской болезни (грибка Fusarium TR4), который уже распространился по миру. Профсоюзы и экологические организации в странах Латинской Америки регулярно критикуют отрасль за загрязнение почв и водоемов и за условия труда сезонных работников.
Для людей, которые работают на этом производстве, можно усилить охрану труда, повысить минимальную заработную плату, снизить сезонные нормы. И, конечно, чтобы изменить ситуацию, необходим тщательный контроль работы больших корпораций, которые часто оказываются влиятельнее правительств.
Литература по теме
