В 2019 году казахская художница и активистка Суинбике Сулейменова, которой было почти 30 лет, поняла о себе кое-что неприятное. Она свободно говорила по-русски, хорошо знала английский, но казахского — языка, на котором говорили ее предки, языка ее страны — почти не знала. Суинбике была не первой в семье, кто не владел языком. Ее дед и бабушка были выдающимися казахскими художниками и при этом почти не говорили на казахском.
Прадед Суинбике в 1930-х был обвинен советскими властями в казахском национализме и отправлен в трудовой лагерь, где родился его сын, дед Суинбике. Потом семья вернулась в Казахстан. И выжила, говоря по-русски.
Это история способа существования, у которого есть название. Его придумали на Карибских островах, там, где люди одними из первых начали говорить о том, что происходит с культурой, когда она проходит через насилие, но выживает.
Мартиника — небольшой остров в Карибском море, французская заморская территория. Именно здесь в 1928 году родился Эдуар Глиссан — поэт, общественный деятель и один из самых важных исследователей колониализма и культуры XX века. Отец поэта был управляющим плантации, и родным языком Глиссана стал французский, язык колонизаторов.
Эдуар Глиссан всю жизнь задавался вопросом: что остается людям, которых насильно переселили, чей язык запретили, чья история была объявлена несуществующей или не заслуживающей внимания? Ответом стала концепция креолизации.
Слово «креол» появилось в XVI веке. Сначала так называли европейцев, родившихся в американских колониях. Затем понятие расширилось до людей смешанного происхождения, а в итоге стало названием целых культур и языков.
В лингвистике термин «креольский» обозначает язык, который сначала возник как пиджин — упрощенное средство общения между людьми без общего языка, а потом стал родным для их детей. И если пиджин был компромиссом для выживания, то креольский язык становился новым, полноценным, несводимым к составным частям.
Глиссан распространил эту логику на культуру. Он писал, что креолизация — это не просто смешение двух миров, дающее среднее арифметическое. Это возникновение третьей формы, которой раньше не существовало.
В своей главной работе «Поэтика отношения» Глиссан писал, что идентичность не существует сама по себе, она всегда возникает из столкновения, из контакта с «другим» — иногда через насилие, иногда в добровольном обмене идеями и опытом. Результат этого процесса непредсказуем и не поддается контролю. Именно поэтому империи боятся креолизации, а имперская логика часто цепляется за идею, что есть один «правильный» язык, одна «правильная» культура, один «правильный» народ, а все остальное либо подтягивается, либо должно исчезнуть. Глиссан считал, что это не только жестоко, но еще и не имеет ничего общего с тем, как устроен мир.
Мать Суинбике, художница Сауле Сулейменова, однажды показала подруге фотографию 1875 года. На ней были изображены три казахские невесты в традиционных нарядах, снятые неизвестным фотографом. Подруга посмотрела и сказала: «Они такие некрасивые». «Именно так нас учили видеть себя: уродливыми. Поэтому мы стыдились себя», — объяснила позже Сауле в интервью «Би-би-си».
Чтобы понять, почему этот случай не исключение, нужно вспомнить, как именно работала русификация.
Советское высшее образование в Казахстане было переведено почти исключительно на русский язык, объясняет Айнаш Мустояпова, доцент Карагандинского университета и авторка книги «Деколонизация Казахстана». Если ты хотел быть инженером, врачом, ученым, русский был необходим. Казахский становился языком деревни, языком стариков, тех, кем не хочешь быть, если планируешь не только выжить, но и продвинуться. Именно поэтому несколько поколений казахов выросли, не зная своего языка, и считали это нормой.
В Украине механизм был тот же, только процесс начался раньше, в XIX веке. В 1863 году Валуевским циркуляром (секретное распоряжение министра внутренних дел Российской империи) была запрещена религиозная и образовательная литература на украинском языке. В 1876-м Александр II пошел дальше и Эмским указом запретил спектакли, печать любых оригинальных произведений на украинском и ввоз украинских книг из-за границы. Украинский хотели сделать языком, на котором нельзя думать публично, нельзя учиться, нельзя ставить пьесы, развивать науку и культуру. Языком, которого как бы и нет.
В Литве в 1865 году царский режим запретил латинский алфавит и обязал граждан использовать кириллицу. Запрет продержался почти 40 лет, до 1904 года, но язык отказался исчезать. Литовские книги печатали в Восточной Пруссии и переправляли через границу контрабандой. Тех, кто их перевозил, называли knygnešiai — книгоношами. Около трех тысяч книгоношей были арестованы, многих сослали в Сибирь.
Как только имперская машина видела в языковой идентичности политический потенциал, начинались репрессии. Русификация стала колониальным инструментом.
Потеря языка не равна потере идентичности. Социальный антрополог Института Макса Планка Жаклин Кнерр, исследующая постколониальные общества, приводит такие примеры: большинство ирландцев не говорят на ирландском и все равно считают его своим языком, многие бразильцы немецкого происхождения идентифицируют себя как этнических немцев, не зная ни слова по-немецки. Шесть миллионов этнических казахов не говорят по-казахски, но это не делает их русскими, скорее людьми, чья связь с прошлым разорвана.
Один из примеров того, что именно вырастает из такого разлома, — гибридные диалекты, которые возникали в местах естественного наслоения культур и языков. Украинская исследовательница Оксана Довгополова из Киевской школы экономики приводит пример мультикультурности Одессы, где люди в повседневной речи употребляют слова из идиша, греческого, румынского, давно забыв об их происхождении. В своей колонке для журнала «Украина модерна» Довгополова вспоминает своего знакомого-одессита, который до поступления в университет был уверен, что слово «бекіцер» (идиш — «быстро») — русское.
Иногда суржик (смешанный украинско-русский диалект, на котором говорят миллионы людей в Украине, России и Молдове) и ему подобные диалекты описывают как возникшие в результате длительного сосуществования разных культур, как это делает Довгополова. Но есть и другие взгляды. Так, украинская лингвистка Лариса Масенко трактует суржик как «результат неполного освоения русского языка в качестве языка власти». Украинский никуда не исчез, даже когда был вытеснен с поверхности, он продолжал жить и развиваться внутри.
В Казахстане последствия языковой колонизации проявились иначе — не столько в виде смешения языков, сколько в презрении к казахскому языку. Суинбике Сулейменова сняла об этом документальный фильм под названием «Мамбет». «Мамбет» — это казахское имя, ставшее в городской культуре уничижительным, примерно означающим «деревенщина». Так русскоязычные горожане называли тех, кто продолжал говорить по-казахски. Сулейменова хотела разобраться, почему этнические казахи стыдятся своего языка. Как это случилось и что можно с этим сделать?
Об этом много писал и другой известный мыслитель с Мартиники, Франц Фанон. В своей работе «Черная кожа, белые маски» он подробно описывает процесс буквального проникновения имперской иерархии в телесность людей, что заставляет их иначе говорить, иначе двигаться, ставить себя выше других колонизированных. Писал Фанон и о языке: «В школах Мартиники молодежь учат презирать местные наречия. Их называют креолизмами. В некоторых семьях употреблять диалект запрещено, и за его использование матери называют своих детей малолетними бандитами».
В теории креолизации есть опасная сторона. С 1990-х годов термин начали использовать для описания любого культурного смешения, в том числе «добровольного», между «равными». Стефан Пальме, антрополог из Чикагского университета, в 2006 году предупреждал: нерефлексивное использование понятия не может быть ни эмпирически оправданным, ни теоретически обоснованным. Когда парижский предприниматель называет свой фьюжен-ресторан «креольским», он апроприирует концепцию, рожденную из опыта насилия.
Мими Шеллер, социолог из Вустерского политехнического института и один из ведущих исследователей карибской культуры, формулирует прямо: с 1990-х годов термин стал использоваться в отрыве от какой-либо связи с наследием трансатлантического рабства и без ссылки на карибских теоретиков, разработавших это понятие. Теория о выживании через смешение рискует превратиться в оправдание тех, кто это смешение навязал. «Смотрите, как здорово получилось, ваша культура стала только богаче!» — именно такова логика имперского универсализма: я разрушил твой дом, но построил что-то красивое.
История языка африкаанс показывает, как это работает. Африкаанс возник из смешения нидерландского, языков коренных койсанских народов и наречий малайских рабов в Капской колонии — первой голландской переселенческой колонии в Южной Африке с центром в городе Капстад, будущем Кейптауне. Профессор лингвистики Университета Нельсона Манделы Мариана Криль описывает его как язык рабов и коренного населения, рожденный по необходимости, из нужды, который националисты «похитили» и превратили в официальный язык апартеида.
Африкаанс стал символом власти над людьми, чьи предки его создали. И в этом природа креольской культуры: языки, возникшие из смешения и выживания, можно присвоить и обернуть против тех, кто их создал. Язык сопротивления становится языком угнетения, и поэтому представление смешения как практики освобождения требует предельной осторожности.
Глиссан это прекрасно понимал. Именно поэтому он так настойчиво говорил о понятии непрозрачности. «Мы требуем права на непрозрачность», — написал он в «Карибском дискурсе» в 1981 году и повторял до конца жизни. Непрозрачность для Глиссана — это право существовать в своей сложности, не оправдывая и не объясняя ее постоянно тем, у кого больше власти. Право не быть до конца понятым, разобранным и присвоенным.
В последние годы в странах постсоветского пространства заметно усилилась дискуссия о колониальном наследии: что именно было потеряно, что создано заново и кому принадлежит то, что выросло на разломе.
В Казахстане эта дискуссия приобрела конкретные культурные формы. Суинбике Сулейменова снимает документальный фильм о стыде и языке. Ее мать Сауле создает коллажи из архивных фотографий казахских невест, возвращая им достоинство, которое вытравливалось десятилетиями. «Деколонизация нашего мышления означает, что мы должны с достоинством выйти в мир, а не пытаться притворяться европейцами», — сказала она в интервью «Би-би-си».
Язык агрессора для многих людей — это еще и родной язык. Язык, на котором написаны любимые книги. И это следствие того самого процесса, о котором писал Глиссан: насилие производит смешение, а смешение — это реальные люди с реальными биографиями, которых нельзя просто «разделить обратно». Но можно найти в обществе пространство для нового и легитимизировать креольские формы.
Гаитянский креольский возник на французских плантациях Сан-Доминго как способ общения рабов, говоривших на десятках африканских языков. Французские хозяева часто считали его «испорченным французским» и воспринимали как признак необразованности. Но именно креольский стал языком коммуникации во время Гаитянской революции (1791–1804) — первого успешного восстания рабов в мировой истории. Позже он превратился в важнейший символ гаитянской идентичности. Сегодня гаитянский креольский — официальный язык Гаити наряду с французским, на него переводят литературу, на нем составляют учебные пособия.
Язык крио в Сьерра-Леоне возник в конце XVIII века из смешения языков британских колонистов, освобожденных рабов и местного населения. Позже он быстро превратился в язык элиты, маркер превосходства. Говорить на крио значило дистанцироваться от туземного. Но после гражданской войны 1991–2002 годов произошло нечто неожиданное: этническая идентичность оказалась скомпрометирована — слишком много жестокости было совершено под знаменами этнического. И крио неожиданно стал языком объединения, примирения и согласия.
Еще один пример — карибский папьяменто (Аруба, Кюрасао, Бонайре), язык логистического узла работорговли. Он возник на основе португальского, испанского, нидерландского и африканских языков. Папьяменто считался «низким» языком, родители запрещали детям использовать его в школе, чтобы показать более престижное происхождение. Но в конце XX века жители региона начали добиваться его признания. Сейчас язык используется в школах, судах, литературе и СМИ, а владение им рассматривается как часть культурной автономии островов.
Все это примеры колонизированных сообществ, создавших новую культурную форму, которая пережила колониальную систему и стала основой собственной национальной идентичности. Это и есть креолизация без насилия и доминирования — жизнь в неустранимой сложности, которая не требует выбора между «быть собой» и «быть тем, кем тебя сделала история».
Литература по теме
